Популярные записи:

Письмо любимой девушке своими словами Признания в любви своими словами любимой девушке С тобою каждый миг волшебный и чудесный, ты… (49)Благодарность любимому в прозе Благодарность любимому в прозе Когда мы рядом, мне хочется уткнуться носом в твое крепкое плечо… (13)Слова поддержки больному человеку в прозе Любовные СМС Любимому парнюЛюбовные СМС Любимому парню. СМС Любимой девушке. Поздравления в стихах и прозе.… (8)Мужчина рак разрыв отношений Как завоевать мужчинуЕсли Рак решается уйти от своей партнерши, то потому, что он убедился: связь… (6)Анализ конфликта пример Анализ конфликта пример Кроме методов решения конфликта, существует так называемый пошаговый анализ. В начале, при… (5)

Как позволить себя любить

Журнал "Психология"

Как позволить себе любить

Когда она приходит, я несколько дней болею.

На что это похоже? Это как в юности — сильные чувства, захватывающие меня целиком. Ни о чем другом не могу думать, перед глазами только ее лицо — такое красивое, такое тонкое, такое… Ее черные глаза, которые прячутся под челкой и иногда, как молнией, обжигают все внутри меня. Я волнуюсь. Я вся горю. Я желаю ее. Я боюсь ее. Мне кажется, я люблю ее.

Что делать? Прекращать терапию? Прекращать терапию! Прекращать. И я больше не буду видеть ее раз в неделю… Не буду говорить с ней… Не буду испытывать вместе с ней минуты человеческой близости, тревогу и волнение… Это кажется совершенно невозможным…

Она пришла ко мне еще восьмиклассницей. Позвонила в психологический центр, где я работала психологом-консультантом, и записалась на прием через секретаря.

— Как тебя зовут? Из какой ты школы? И какая у тебя проблема?

— Я влюбилась в девочку…

— Я не знаю, что мне делать. Мне хочется умереть.

— Наш секретарь — Наталья Дмитриевна — женщина пенсионного возраста, без какого-либо психологического образования, но с тонкой душой, — приняла трудное, но единственное в той ситуации решение:

— Я попробую записать тебя без родителей.

Так Арина попала ко мне на прием. Только через четыре года, когда наши отношения прошли через обиды и злость друг на друга, откровенность и слезы, ее уходы и возвращения, она призналась: «Я сидела перед кабинетом и впервые в жизни без родителей пришла просить помощи у взрослого человека, который называется психологом. Я даже не представляла себе, как может выглядеть этот психолог. И я надеялась… Но не эта же молодая красивая женщина?! Господи! Только не эта молодая красивая женщина! Эта?!»

И я тоже была сражена наповал. По роду своих занятий я принимала подростков, которых приводили в центр родители, — пьют, курят, колются, не ночуют дома, уходят из школы… Можете представить — как они выглядели! И вдруг тут это чудо. Симпатичная отличница, в которой все — от аккуратной кофточки до правильно построенной речи — выдавало хорошее воспитание и высокий для ее лет уровень интеллектуального развития.

Она волновалась, краснела, сдерживала в себе тревогу, и все же тупиковая жизненная ситуация заставляла ее говорить:

— Я влюблена в девочку из моей школы. Из девятого класса… Она необыкновенная. Она такая красивая, такая умная, такая хорошая… Только она избегает меня…

— Ты хотела бы с ней дружить? — Я понимала, что то, о чем я спрашиваю, как-то глупо и не про то, что под ее волнением и смущением есть какая-то острая боль, и вина, и сильная тревожащая «неправильность». Но как мне спрашивать об этом.

— Да, я хотела бы с ней дружить. Но по-другому… Я влюблена не только в ее душу, но и в ее тело…

Бред! Бред! Что она говорит?! Она сама-то понимает — что она говорит?! Ну конечно, это просто то, о чем она наслушалась с экрана телевизора — модные нынче разговоры о голубых и розовых… Хочет выделиться. Хочет решить этим проблему отсутствия эмоционального контакта со своими родителями. Интересно, с кем ей трудно общаться. С отцом или с матерью? Все это проносилось у меня в голове с бешеной скоростью. А она продолжала:

— У меня много друзей. И парней, и девчонок. Есть парень, который влюблен в меня. Но с ним я только дружу. Он меня не волнует. Ну, понимаете, не волнует мое тело. А ее я хочу. Меня так тянет к ней. Меня так трясет от волнения, когда я ее вижу…

Я слушала ее рассказ, кивала, задавала вопросы, а сама все просчитывала версии у себя в голове.

Версия первая. У нее на самом деле проблемы с матерью: нет близости, тепла, любви, вот она и ищет все это во взаимоотношениях с этой идеальной девочкой.

Версия вторая. Проблема во взаимоотношениях с отцом (или с братом?).

Например, психологическая травма, не позволяющая создавать близость с мальчиками.

Может быть, вообще отца никогда не было?

Версия третья (вовсе не психологическая). А может быть, это тот самый чисто физиологический случай с геном гомосексуальной любви в крови. И тогда… И тогда что?!

Но это вертелось у меня в голове. Для гештальт-психолога логика, мысли, версии — дело пятое. А что я чувствую? В этом диапазоне у меня творилось нечто… сильно волнующее, захватывающее меня целиком, поднимающееся горячей волной от живота до горла.

Но она продолжала:

— Я попробовала подойти к ней один раз, другой, пробовала дарить ей подарки, пробовала писать письма. Все бесполезно — она избегает меня. И я не хочу жить. Все становится бессмысленным, если… Понимаете, я ведь даже ни с кем не могу поговорить об этом. Вы — первый человек, кому я все это рассказываю. Может быть, я ненормальная? — Все было в ее глазах: испуг, боль, удовольствие — одновременно.

Как тут про родителей? Мне кажется, я превратилась просто в зеркало. В зеркало, отражающее ее всю, до последнего нюанса чувств. Я переживала страх, боль, невероятное тепло и сочувствие к ней. И еще понимание. Мне кажется, это тоже чувство…

Сидящая передо мной девочка-клиентка была одна со всеми своими страстями и страхами. Совершенно одна. И я, уже умудренный опытом терапевт, владеющий техниками и теорией, в тот момент не нашла ничего лучшего, как просто рассказать ей все, что произошло со мной двенадцать лет назад, когда я переживала трагедию своей собственной любви. Через некоторое время после этого драматического момента я вышла замуж, многое прожила в своих отношениях с мужем…

Сейчас я уже не помню, как она слушала меня, какое выражение лица у нее было. Когда я закончила говорить, между нами повисло такое молчание, которое бывает только у людей, доверяющих друг другу настолько, что они не боятся чувствовать молча.

То, что унесла она из моего кабинета в эту первую встречу, трудно, наверное, назвать просто «поддержкой». То, с чем осталась я после ее ухода, можно описать словами «потрясение» и «страх».

Про ее родителей мы поговорили потом. На следующих встречах. Благополучная семья — интеллигентные мама и папа, есть еще младший брат. Нет, проблем во взаимоотношениях нет. Больших скандалов и запретов не бывает. Получается обо всем договариваться.

— Дело не в родителях, Елена Владимировна, я объясняю вам. Дело во мне самой и моих отношениях с любимой девушкой…

И мы работали с тем, что для нее самой было важно. После того как Арине удалось пережить на наших сессиях (и между ними) проблему непонимания «подруги», принять себя с этими странными, непохожими на других, чувствами, выйти из депрессивного состояния, она исчезла.

Прошли весна, лето и осень, и она вновь нарисовалась у меня в кабинете. На этот раз больше всего ее тревожила она сама: «Я одинока. Одинока не потому, что у меня нет друзей. Одинока потому, что чувствую себя непохожей на всех них. Девчонки сплетничают о парнях, заводят романы, а мне это неинтересно. Попробовала со своим парнем, влюбленным в меня, обсудить это. Рассказала о своих желаниях любить женщину. Он был удивлен. Но, по-моему, понял. Он обещал помочь мне познакомиться со взрослой женщиной, кажется, проституткой. Это не то, что мне надо. Но хочется хоть как-то двигаться, реализовывать себя, искать… Понять, что в моих желаниях — истинно, а что придумано…»

Во второй раз я удивилась этой девочке: она учится в девятом классе, а рассуждает и чувствует на все двадцать, а может быть, тридцать лет… (Когда приходит истинная глубина переживания себя и своей индивидуальности в этом мире. )

Я шла ва-банк: просила профессионального совета у Нифонта Долгополова и Георгия Платонова — моих коллег, стимулировала Арину на отношения с мальчиками, обсуждала непростые перспективы ее будущей жизни, игнорировала ее лесбийскую часть вовсе, обсуждая другие темы, — ничего не помогало. И так и эдак выходило, что построить близкие, настоящие, любовные отношения с женщиной — ее истинная потребность. И тут я встретилась лицом к лицу с тем, что называется в терапии «материнским контрпереносом». Страх и ощущение бессилия — вот то, что я ясно чувствовала на этом этапе терапии.

И я договорилась с коллегой о совместной сессии. Точнее, чтобы он поработал с Ариной, а я понаблюдала. Может быть, со стороны мне удастся увидеть что-нибудь новое? Что-нибудь из того, что я не использую для развития ее гетеросексуального поведения.

В результате мой коллега, по-моему, не выдерживает: «Ты мне прямо скажи — ты спала с кем-нибудь в реальности, с женщиной ли, с мужчиной ли — все равно? Нет?! Вот я смотрю на тебя — красивая молодая женщина… Классная такая, привлекательная… Что ты к нам-то ходишь — страдаешь? А не знакомишься и не пробуешь реальной сексуальной жизни?!»

После этой сессии она пропала на год.

Пришла вновь в начале 11-го класса. Я даже не узнала ее в дверях. Высоченная, с широкими, кажется, накачанными плечами и с цветами в руках.

— Елена Владимировна, я пришла поздравить вас с днем рождения и договориться о встрече. Мне очень нужно поговорить. Больше всего я жалею о том, что каждый раз не доводила работу до конца. Как только появлялось облегчение — убегала. Теперь я настроена на серьезную длительную терапию. Мне нужна помощь. Я достигла в своих контактах того, чего я хотела. Но от этого не стала счастливой.

… Я была в шоке. Нет, я была уверена, что она придет. Я часто вспоминала ее, когда делилась со своими студентами какими-то приемами гештальт-работы. Я была шокирована не тем, как она изменилась внешне (маскулинная молодая женщина с мужской стрижкой и в пиджаке), не тем, как она изменилась внутренне (в школе по-прежнему блестящие успехи, только в каждом слове — уверенность, резкость, напор). Я была в шоке от себя самой.

Меня трясло мелкой дрожью…

Поначалу я задвигала это свое состояние на задний план: благо работы с ней в этот раз было предостаточно — она действительно дозрела до настоящего, экзистенциального переживания себя в этом мире. Она так нуждалась в контакте со мной как с психологом и уже близким человеком, чтобы грустить о своем одиночестве, открыто злиться на отца, оказывающего большое давление на психику, наконец, вспомнить свои первые пять—семь лет жизни, когда чувствовала себя брошенной своими родителями.

— Я как будто закапываюсь все глубже и глубже, — признавалась она. — Нет, знаете, наоборот — я откапываюсь… Все выходит, выходит… Я как будто снимаю груз со своих плеч. Мне становится легче. А ведь я не часто позволяю себе говорить о своих чувствах.

Она действительно была готова не только чувствовать — глубоко и сильно, но и осознавать, проговаривать болезненные для себя темы. Была готова делиться со мной всем, что происходит в ее душе. Настало самое время поговорить о наших отношениях.

Я готовилась к этому разговору десять дней — прислушивалась к себе, проверяла свои «контрпереносы», представляла, как она может воспринять те или иные мои слова обо мне. Было совершенно необходимо «вскрыть» тот пласт переживаний, о котором мы мало говорили — или не говорили вовсе, — о ее волнении на наших встречах, о моей дрожи и возбуждении. Но самое главное — о наших страхах признаваться в этом. По крайней мере мой страх захватывал меня при одной мысли об этом разговоре: «Как я буду говорить о таких “нетерапевтических” чувствах? Сможет ли она, по сути, совсем еще девочка, правильно понять меня, не испугаться и пройти через это тонкое место в наших терапевтических отношениях?»

Первые семь—десять минут нашей встречи все эти сомнения еще тормозили меня, чтобы начать разговор, пока я слушала о том, что у нее происходило за эти дни, с прошлой сессии. Я совсем была уже готова «убежать в возникающую тему» о проявлении ее слабости, как вдруг связала эту тему с тем, что задумывала… И я начала:

— Как ты себя сейчас чувствуешь?

— Довольно-таки спокойно. Правда, немного неуютно… Из-за освещения. Оно яркое.

— Какую ерунду ты несешь! А от чего на самом деле ты чувствуешь себя неуютно?

— На самом деле я чувствую в себе желание не говорить ни о чем… Поэтому и получается, наверное, такой бред. Такое бывает — в глубине души знаешь, что это тебе нужно, а что-то внутри не дает… Интересно, что это такое, что подавляет во мне желание разговаривать.

— Я как раз сегодня хотела об этом с тобой поговорить.

Она оживилась, расслабилась — сейчас будет речь не о ней, и напряжение спало.

— Я хочу обсудить наши с тобой отношения.

— Что ты думаешь по этому поводу?

Длинная пауза. У нее изменяется дыхание:

— Проще думать, что наши с вами отношения являются официальными — психолог, пациент. Это ни к чему не обязывает. Любые другие отношения предполагают взаимный диалог. Я часто обжигаюсь об это …

— Да. Это часто переходит границы. Я строю с человеком отношения, в которые никто не имеет права вмешиваться. Только мы вдвоем. А здесь я не имею права на это. Я — просто клиентка.

— Да, это более безопасно. Это более безопасно для тех чувств, о которых мы не говорим. Я много думала об этом и хочу тебе о многом сейчас сказать… Мне очень страшно говорить об этом, но мое желание обсудить наши чувства друг к другу сильнее его. Я хочу сказать тебе несколько вещей… Первое: я думала о том, что не могу с тобой дальше работать, необходимо передать тебя какому-то другому психологу, потому что я заметила, что часто чувствую рядом с тобой возбуждение. Я ловлю себя на том, что не могу говорить, что боюсь, что говорю неискренне, не присутствую как личность, целиком…

(Мой Бог! Что я испытывала в этот момент! Судорожно вытирая платком мокрые ладони, я была готова провалиться под землю от стыда и страха…)

— Мне это, с одной стороны, мешает, с другой стороны, я понимаю, что все, о чем ты рассказываешь, очень сильно касается меня — в том смысле, что ты очень похожа на меня… И с этой точки зрения я тебя очень хорошо понимаю. Я даже обнаружила — когда думала, кому я тебя могу передать, — что не могу найти такого психолога из известных мне, который понимал бы тебя так, как я тебя понимаю. В моменты отчаяния я думала, что обязательно должна это сделать — передать тебя другому психологу, для того чтобы ты делала настоящую терапевтическую работу для себя. А в другие моменты мне казалось, что именно потому, что я похожа на тебя, и потому, что я знаю, о чем ты говоришь, и могу поделиться тем, что происходит со мной, может быть для тебя шансом для настоящего изменения твоей жизни… Как ты сейчас воспринимаешь то, что я говорю тебе?

…Конечно, можно было догадаться заранее — она среагировала не на мои признания о возбуждении (ведь где-то в глубине души она все это знала!), она обиделась на мою мысль передать ее другому психологу.

— За эти четыре года я привязалась к вам. Я знаю, что никто из специалистов не сможет дать мне то, что даете вы…

— Но ты же не знаешь…

— Я чувствую то, что даете мне вы…

Господи! Она даже здесь ответила словами, которые я уже слышала в моей жизни в ее возрасте — мужчина, моя первая любовь, говорил мне тогда: «Никто не будет любить тебя так, как я. Не потому, что я заранее знаю этих людей. А потому, что я знаю себя».

— Я думаю, что никому уже не доверю то, что доверила вам. Но если вам это неудобно — я могу уйти. Я займусь собой сама. Начало положено. Пусть это и будут многие годы…

Это был урок. Она, эта семнадцатилетняя девочка, преподала его мне, женщине почти вдвое старше ее. Я боялась «неприличного», не книжного, а по сути настоящего чувства. Стыдясь своей «неправильности», опасаясь нарушения какого-то там мифического этического кодекса, я, как типичная «училка», стала запугивать ее разрывом нашего контакта. Я не доверяла себе, ей и нашей человеческой близости. А скорее всего мой страх заслонял мое доверие. Слезы подходили к моим глазам, и я призналась ей в своей слабости — отказаться от нее, чтобы защититься от сильных чувств. И мы стали говорить о доверии и недоверии друг к другу. И даже после этого в ней оставалась какая-то настороженность, какое-то опасение.

Я понимала, о чем она пытается сказать, что ее пугает и одновременно притягивает — возможность наших сексуальных отношений. И я сказала то, что должна была сказать ясно и определенно.

— То, что я призналась тебе в своих чувствах, в своем возбуждении и своем страхе, не означает, совершенно не означает того, что я предлагаю тебе какие-то другие отношения, кроме терапевтических. Это не означает, что я предлагаю тебе любовные отношения. Я только хочу быть искренней и открытой с тобой. До конца.

— А что же нам делать со своими чувствами?

— Мы будем говорить о них, когда будем переживать их в нашем контакте. Говорить и переживать вместе.

— Да. Я поняла это. — Она вздохнула. Мне показалось, это был вздох облегчения и сожаления одновременно. Я чувствовала то же самое.

Итак, мы сделали это! Мы прошли через этот разговор — пережили стыд, неловкость, страх и остались в терапевтическом контакте. Остались в близости.

— То, что сейчас произошло… Это то, что происходит обычно с моими женщинами. Только это происходит у меня без слов, без разговоров. В действиях. А сейчас мы просто говорили… — Она была мягкой, милой, нежной, как никогда, открытой и… настоящей женщиной.— Я чувствую, что наши сессии в последнее время стали намного искреннее…

— Наверное, ты и я перестали бояться близости. Человеческой, душевной… Мы обе повзрослели за эти четыре года… Стали больше позволять себе чувствовать и говорить об этом.

Но это было только начало.

Мы расстались на десять дней. «Мне хочется подольше побыть с тем, что произошло. Еще раз одной “пожить” про это», — сказала она, когда уходила. Я верю, что все, что происходит между людьми — материально. Это то, что называется опытом. И через несколько встреч «ни о чем» (типа разговора о защите своих границ в кругу друзей) она сама вернулась к подлинным переживаниям.

— Знаете, а ведь у меня так ничего настоящего ни с кем и не было. Я спала один раз с парнем, множество раз с женщинами — но с ними я была только телом. Душой, общением, разговором я с ними никогда не была. Даже, может быть, специально. Я как будто боялась все это время встретиться с человеком целиком — всем, что во мне есть. И той, и другой половиной… Я боюсь, что отдамся человеку вся, на всю жизнь и… и ошибусь. Вот тогда я по-настоящему останусь одна и одинока. Я действительно боюсь этого… — Она была растерянна.

— Я понимаю твой страх, он мне знаком. Да, ты можешь ошибиться. От этого никто не застрахован. Но если ты не рискуешь, то вообще теряешь шанс пережить настоящую близость, понимаешь? — И я заплакала. Слезы катились у меня по щекам и предательски не останавливались. Отчего я плакала? Я безумно сопереживала ей. Мне было так жаль ее, и вместе с этим я чувствовала так много тепла и любви к ней, так много нежности, что от этих острых чувств и не останавливались мои слезы. Все это я и сказала ей. И еще о том, что очень хочу взять ее за руку, обнять и передать все эти чувства. И когда она переборола свой страх, и мы держали друг друга за руки — в ее глазах были слезы.

— Меня никто никогда так не держал. Я никогда этого не чувствовала… Я очень хочу заплакать. Навзрыд. Но не могу. Однажды в детстве, когда я заплакала, мои родители сказали мне — «нужно справляться со всем самой». С тех пор я никогда не плакала. И никто не давал мне такой поддержки. Даже мама.

— Телесное тепло — это совсем не плохо, Арина, ты знаешь это?

— Да, и я хочу научиться быть настоящей женщиной — мягкой, нежной, открытой… По-моему, у меня стало это получаться последнее время.

— Для меня ты сейчас такая…

Вот теперь мы как никогда уже были близки к этому простому, но самому важному для Арины осознанию: «Мне хочется простой человеческой близости, тепла, принятия, любви, а я пытаюсь заменить это сексом».

Для Фрица Перлза, основателя гештальт-терапии, в этом месте работа была бы закончена. Но мне представлялось важным еще немного поддержать ее на этапе проверки нового опыта в реальной жизни.

И я предложила ей участвовать в терапевтической группе, которую мы с коллегой начинали в это время для других наших клиентов, переживающих экзистенциальный кризис. Группа была завершающим этапом терапии для этих людей. И для Арины это было, по моему мнению, кстати.

Мои ожидания оправдались. Она действительно сделала в группе серьезные шаги для себя. Вспомнила, что приблизительно с девяти лет перестала прикасаться к людям и не позволяла никому прикасаться к себе, потому что видела в этом «что-то мерзкое, эротизированное» (с ума сойти — эротизированное равно мерзкому!). А после наших сессий стала позволять себе прикасаться к близким, родным людям — мужчинам и женщинам. «Это что-то такое детское и такое приятное», —говорила она про это с улыбкой.

Теперь ей не нужна моя постоянная поддержка — ее связи с людьми стали более открытыми, близкими и счастливыми.

Иногда мы пересекаемся в разных местах. Я чувствую большую нежность и уважение к ней. Но в этом нет боли. В этом есть много радости.

Рубрики

Архивы

Copyright © 2018 Журнал "Психология"

Форум

Если же человек только вбирает наши проявления любви, а сам не отдает, скупится на внимане, ставит преимущественно свои приоритеты на 1ое место, то, разумеется, мы будем чувствовать, что нам не хватает любви. и скорее всего, наш партнер лишь принимает от нас, но сам не готов разделить любовь.

тут однако ДВА вопроса.

очень, на мой взгляд разных)))

как женщине понять любима ли она, или ей только позволяют себя любить. Тем не менее))) Ответ у меня один)))

В который раз))) вопрос в доверии к партнёру)))

Всё ровно на столько, на сколько ТЫ доверяешься ему, насколько ТЫ любишь ЕГО.

Интерактивная версия журнала

для iPad, iPhone, iPod

Ваш любимый журнал в обычном

Любимые тесты от журнала

PSYCHOLOGIES всегда с вами

что мы могли выслать письмо с паролем

Пожалуйста, обратите внимание на то, что в устаревших версиях браузеров сайт может отображаться некорректно. Для устранения ошибок, обновите ваш браузер

../../Арина. Как позволить себе любить?

Когда она приходит, я несколько дней болею.

На что это похоже? Это как в юности — сильные чувства, захваты-вающие меня целиком. Ни о чем другом не могу думать, перед глазами только ее лицо — такое красивое, такое тонкое, такое. Ее черные глаза, которые прячутся под прядью челки и иногда обжигают все внутри меня своим молниеносным взглядом. Я волнуюсь. Я вся горю. Я желаю ее. Я бо-юсь ее. Мне кажется, я люблю ее.

Что делать? Прекращать терапию? Прекращать терапию! Прекра-щать. И я больше не буду видеть ее раз в неделю. Не буду говорить с ней. Не буду испытывать вместе с ней минуты человеческой близости, тревогу и волнение на уровне груди. Это кажется совершенно невозможным.

Она пришла ко мне еще восьмиклассницей. Позвонила в психологический центр, где я работала психологом-консультантом, и записалась на прием через секретаря:

— Как тебя зовут? Из какой ты школы? И какая у тебя проблема?

— Я влюбилась в девочку.

— Я не знаю, что мне делать. Мне хочется умереть.

Наш секретарь — Наталья Дмитриевна — женщина пенсионного возраста, без какого-либо психологического образования, но с тонкой душой, — приняла трудное, но единственное в той ситуации решение:

— Хорошо, я попробую записать тебя без родителей.

Так она попала ко мне на прием. Только через четыре года, когда на-ши отношения прошли через обиды и злость друг на друга, откровенность и слезы, расставания и возвращение ее ко мне уже по домашнему телефону, она призналась: «Я сидела перед кабинетом, и впервые в жизни без родителей пришла просить помощь у взрослого человека, который называется психологом. Я даже не представляла себе, как может выглядеть этот психолог. И я надеялась. Но не эта же молодая красивая женщина. Господи! Только не эта молодая красивая женщина!! Эта. »

И я тогда была сражена наповал. По роду своих занятий я принимала подростков, которых приводили в центр родители, — пьют, курят, колются, не ночуют дома, уходят из школы. Можете представить — как они выглядели! И вдруг тут это чудо. Хорошенькая отличница, в которой все — от аккуратной кофточки до правильно построенной речи — выдавало хорошее воспитание и высокий для ее лет уровень интеллектуального развития.

Она волновалась, краснела, сдерживала в себе тревогу, и все же тупиковая жизненная ситуация заставляла ее говорить:

— Я влюблена в девочку из моей школы. Из девятого класса. Она необыкновенная. Она такая красивая, такая умная, такая хорошая. Толь-ко она избегает меня.

— Ты хотела бы с ней дружить? — я понимала, что то, о чем я спрашиваю, как-то глупо и не про то, что под ее волнением и смущением есть какая-то острая боль, и вина, и сильная тревожащая «неправильность». Но как мне спрашивать об этом.

— Да, я хотела бы с ней дружить. Но по-другому. Я влюблена не толь-ко в ее душу, но и в ее тело.

Бред! Бред! Что она говорит?! Она сама-то понимает — что она го-ворит?! Ну, конечно, это просто то, о чем она наслушалась с экрана телевизора — модные нынче разговоры о голубых и розовых. Хочет выделиться. Хо-чет решить этим свои проблемы в контакте с родителями. Интересно, с кем? С отцом или с матерью? Все это проносилось у меня в голове с бешеной скоростью. А она продолжала:

— У меня много друзей. И парней, и девчонок. Есть парень, который влюблен в меня. Но с ним я только дружу. Он меня не волнует. Ну, понимаете, не волнует мое тело. А ее я хочу. Меня так тянет к ней. Меня так трясет от волнения, когда я ее вижу.

Я слушала ее рассказ, кивала, задавала контактные вопросы, а сама все просчитывала версии у себя в голове:

Версия первая: У нее на самом деле проблемы во взаимоотношениях с матерью: нет близости, тепла, любви, вот она и ищет все это в отношениях с этой идеальной девочкой.

Версия вторая: Проблема во взаимоотношениях с отцом (или с бра-том?).

Например, психологическая травма, не позволяющая создавать бли-зость с мальчиками.

Может быть, вообще отца никогда не было?

Версия третья (вовсе не психологическая): А может быть, это тот самый чисто физиологический случай с геном гомосексуальной любви в крови. И тогда. И тогда что.

Но это вертелось у меня в голове. Для гештальт-психолога это дело пятое. Что у меня на уровне чувств? А в этом диапазоне у меня творилось нечто. сильно волнующее, захватывающее меня целиком, поднимающееся горячей волной от живота до горла.

Но она продолжала:

— Я попробовала подойти к ней один раз, другой, пробовала дарить ей подарки, пробовала писать письма. Все бесполезно — она избегает меня. И я не хочу жить. Все становится бессмысленным, если.

Понимаете, я ведь даже ни с кем не могу поговорить об этом. Вы — первый человек, кому я все это рассказываю. Может быть, я — ненормальная? — все было в ее глазах: испуг, боль, удовольствие — одновременно.

Как тут про родителей? Мне кажется, я превратилась просто в зеркало. В зеркало, которое все, до последнего нюанса чувств, отражало ее. Я переживала страх, боль, невероятное тепло и сочувствие к ней. И еще понимание. Мне кажется, это тоже чувство.

Эта моя девочка-клиентка со всеми своими страстями и страхами одна. Совершенно одна. И я, уже умудренный опытом терапевт, владеющий техниками и теорией, не нашла ничего лучшего в тот момент, как просто рассказать ей все, что произошло со мной двенадцать лет назад, когда я переживала трагедию своей собственной любви. После этого я уже вышла замуж, многое прожила в своих отношениях с мужем.

Сейчас я уже не помню, как она слушала меня, какое выражение ли-ца у нее было. Когда я закончила — между нами повисло такое молчание, которое бывает только у людей, доверяющих друг другу настоль-ко, что они не боятся чувствовать молча.

То, что унесла она из моего кабинета в эту первую встречу, трудно, наверное, назвать просто поддержкой. То, с чем осталась я после ее ухода, можно описать словами — «потрясение» и «страх».

Про ее родителей мы поговорили потом. На следующих встречах. Бла-гополучная семья — интеллигентные мама и папа, есть еще младший брат. Нет, проблем во взаимоотношениях нет. Больших скандалов и запретов не бывает. Получается обо всем договариваться.

— Дело не в родителях, Елена Владимировна, я объясняю Вам. Дело во мне самой и моих отношениях с любимой девушкой.

И мы работали на ее осознаваемую потребность. После того, как уда-лось пережить на наших сессиях и между ними проблему непонимания «подруги», принятие себя с этими странными, непохожими на других, чувствами, выйти из депрессивного состояния, Арина исчезла.

Прошла весна, лето и осень, и она вновь нарисовалась у меня в кабинете. На этот раз больше всего ее тревожила она сама: «Я одинока. Одинока не потому, что у меня нет друзей. Одинока потому, что чувствую себя непохожей на всех них. Девчонки сплетничают о парнях, заводят романы, а мне это неинтересно. Попробовала со своим парнем, влюбленным в меня, обсудить это. Рассказала о своих желаниях любить женщину. Он был удивлен. Но, по-моему, понял. Он обещал помочь мне познакомиться со взрослой женщиной, кажется проституткой. Это не то, что мне надо. Но хочется хоть как-то двигаться, реализовывать себя, искать. Понять, что в моих желаниях — истинно, а что придумано. »

Во второй раз я удивилась этой девочке: она учится в девятом классе, а рассуждает и чувствует на все двадцать, и может быть, тридцать лет — когда приходит истинная глубина переживания себя и своей индивидуальности в этом мире?

Я шла ва-банк: брала супервизию у Нифонта Долгополова и Георгия Платонова — моих коллег, стимулировала ее на отношения с мальчиками, обсуждала непростые перспективы ее будущей жизни, игнорировала ее лесбийскую часть вовсе, работая про другое — ничего не помогало. И так и эдак выходило, что построить близкие, настоящие, любовные отношения с женщиной — ее истинная потребность. И тут я встретилась лицом к лицу с тем, что называется в терапии «материнский контрперенос» — страх и ощущение бессилия. — вот то, что я ясно чувствовала на этом этапе терапии.

И я договорилась с Нифонтом о совместной сессии. Точнее, чтобы он поработал с ней, а я наблюдала. Может быть, со стороны мне удастся увидеть что-нибудь новое? Что-нибудь из того, что я не использую в пользу ее гетеросексуального поведения.

В результате Нифонт, по-моему, не выдерживает: «Ты мне прямо скажи — ты спала с кем-нибудь в реальности, с женщиной ли, с мужчиной ли — все равно? Нет?! Вот я смотрю на тебя — красивая молодая женщина. Классная такая, привлекательная. Что ты к нам-то ходишь — страдаешь? А не знакомишься и не пробуешь реальной сексуальной жизни. »

После этой сессии она пропала на год.

Пришла вновь в начале 11 класса. Я даже не узнала ее в дверях. Высоченная, с широкими, кажется, накачанными плечами и с цветами в руках.

— Елена Владимировна, я пришла поздравить Вас с днем рождения и договориться о встрече. Мне очень нужно поговорить. Больше всего я жалею о том, что каждый раз не доводила работу до конца. Как только появлялось облегчение — убегала. Теперь я настроена на серьезную длительную терапию. Мне нужна помощь. Я достигла в своих контактах то-го, чего я хотела. Но от этого не стала счастливой.

… Я была в шоке. Нет, я была уверена, что она придет. Я часто вспоминала ее, когда делилась со своими студентами какими-то приемами гештальт-работы. Я была в шоке не от того, как она изменилась внешне (маскулинная молодая женщина с мужской стрижкой и пиджаком), не от того, как она изменилась внутренне (в школе по-прежнему блестящие успехи, только в каждом слове — уверенность, резкость, напор). Я была в шоке от себя самой.

.. .Меня трясло мелкой дрожью.

Поначалу я задвигала это на задний план, благо, работы с ней в этот раз было предостаточно — она действительно дозрела до настоящего, экзистенциального переживания себя в этом мире. Она так нуждалась в кон-такте со мной как с психологом и уже близким человеком, чтобы грустить о своем одиночестве, открыто злиться на отца, оказывающего большое дав-ление на психику, наконец, вспомнить свои первые пять-семь лет жизни, когда чувствовала себя брошенной своими родителями.

— Я как будто закапываюсь все глубже и глубже — признавалась она. — Нет, знаете — наоборот, я откапываюсь. Все выходит, выходит. Я как будто снимаю груз со своих плеч. Мне становится легче. А ведь я не час-то позволяю себе говорить о своих чувствах.

Она действительно была готова не только чувствовать — глубоко и сильно, но и осознавать, проговаривать и делиться со мной всем, что происходит в ее душе. Настало самое время поговорить о наших отношениях.

Я готовилась к этому разговору десять дней — прислушивалась к себе, проверяла свои «контрпереносы», представляла, как она может воспринять те или иные мои слова о себе. Было совершенно необходимо «вскрыть» тот пласт переживаний, о котором мы мало говорили — или не говорили вовсе — о ее волнении на наших встречах, о моей дрожи и воз-буждении. Но самое главное — о наших страхах признаваться в этом. По крайней мере, мой страх захватывал меня при одной мысли об этом раз-говоре: «как я буду говорить о таких «нетерапевтических» чувствах? Сможет ли она, по сути, совсем еще девочка, правильно понять меня, не ис-пугаться и пройти через это тонкое место в наших терапевтических отно-шениях?»

Первые 7-10 минут нашей встречи все эти вопросы еще защищали меня, чтобы начать разговор, пока я слушала о том, что у нее происходило за эти дни, с прошлой сессии. Я совсем была уже готова убежать в возникающую тему о проявлении ее слабости, когда возникает необходимость выяснять отношения, как вдруг связала эту ее тему, с тем, что задумывала. И я начала:

— Как ты себя сейчас чувствуешь?

— Довольно-таки спокойно. Правда, немного неуютно. Из-за осве-щения. Оно яркое.

— Какую ерунду ты несешь! А от чего на самом деле ты чувствуешь себя неуютно?

— На самом деле я чувствую в себе желание не говорить ни о чем. Поэтому и получается, наверное, такой бред. Такое бывает — в глубине души знаешь, что это тебе нужно, а что-то внутри не дает. Интересно — что это такое, что подавляет во мне желание разговаривать.

— Я как раз сегодня хотела об этом с тобой поговорить. Она оживилась, расслабилась — сейчас фигурой будет не она, и напряжение спало.

— Я хочу обсудить наши с тобой отношения.

— Что ты думаешь по этому поводу? — Длинная пауза. У нее изменяется дыханье:

— Просто проще думать, что наши с Вами отношения являются официальными — психолог, пациент. Это ни к чему не обязывает. Любые другие отношения предполагают взаимный диалог. Я часто обжигаюсь от это-го.

— Да. Это часто переходит границы. Я строю с человеком отношения, в которые никто не имеет право вмешиваться. Только мы вдвоем. А здесь я не имею права на это. Я — просто клиентка.

— Да, это более безопасно. Это более безопасно для тех чувств, о которых мы не говорим. Я много думала об этом и хочу тебе о многом сейчас сказать. Я чувствую очень большой страх говорить об этом, но мое желание обсудить наши чувства друг к другу сильнее его. Я хочу сказать тебе несколько вещей.

Первое: я думала о том, что не могу с тобой дальше работать, необходимо передать тебя какому-то другому психологу, потому что я заметила, что часто чувствую рядом с тобой возбуждение. Я ловлю себя на том, что не могу говорить, что боюсь, что говорю неискренне, не присутствую как личность, целиком.

(Мой Бог! Что я испытывала в этот момент! Я была готова провалиться под землю от стыда и страха, и я судорожно вытирала платком мокрые ла-дони. )

— Мне это, с одной стороны мешает, с другой стороны — я понимаю, что все, о чем ты рассказываешь, очень сильно относится ко мне — в том смысле, что ты очень похожа на меня. И с этой точки зрения я тебя очень хорошо понимаю. Я даже обнаружила, когда думала — кому я тебя могу передать — что не могу найти такого психолога из известных мне, который понимал бы тебя так, как я тебя понимаю. В моменты отчаянья я думала, что обязательно должна это сделать — передать тебя другому пси-хологу, для того, чтобы ты делала настоящую терапевтическую работу для себя. А в другие моменты мне казалось, что именно то, что все это во мне есть, и то, что я могу тебе об этом сказать, может быть для тебя шансом для настоящего изменения твоей жизни.

Как ты воспринимаешь то, что я говорю?

. Конечно, можно было догадаться заранее — она среагировала не на мои признания о возбуждении (ведь где-то в глубине души она все это знала!), она обиделась на мою мысль передать ее другому психологу:

— За эти четыре года я привязалась к Вам. Я знаю, что никто из специалистов не сможет дать мне то, что даете Вы.

— Но ты же не знаешь.

— Я чувствую то, что даете мне Вы.

Господи! Она даже здесь ответила словами из моей жизни в ее возрасте — мужчина, моя первая любовь, говорил мне тогда: «Никто не будет любить тебя так, как я. Не потому, что я заранее знаю этих людей. А по-тому, что я знаю себя».

— Я думаю, что никому уже не доверю то, что доверила Вам. Но если Вам это неудобно — я могу уйти. Я займусь собой сама. Начало положено. Пусть это и будут многие годы.

Это был урок. Она, эта семнадцатилетняя девочка, преподала его мне, почти вдвое старше ее женщине. Я боялась «неприличного», не книжного, а по сути настоящего чувства. Стыдясь своей «неправильности», опасаясь нарушения какого-то там мифического этического кодекса, я, как типичная «училка», стала запугивать ее разрывом нашего контакта. Я не доверяла себе, ей и нашей человеческой близости. А скорее всего, мой страх заслонял мое доверие. Слезы подходили к моим глазам, и я призналась ей в своей слабости — отказаться от нее, чтобы защититься от сильных чувств. И мы стали говорить о доверии и недоверии друг к другу. И даже после этого оставалась какая-то настороженность, какое-то опасение в ней.

— Ты можешь сказать, что именно тебе тяжело? Ты вздыхаешь.

— Когда два человека становятся близкими — они становятся самими собой. Но они к этому идут. Мне кажется это невозможным.

— Я считаю невозможным это — мы становимся ближе только от разговора о наших чувствах.

— Правильно я тебя слышу? — То, что мы говорим о наших отношениях, не делает наши отношения ближе?

— Что тогда происходит от того, что мы говорим? Что с тобой сейчас происходит? Ты как будто уходишь.

— Наверное, да. Я удаляюсь телом, а душой остаюсь здесь.

— Я не знаю — страшно это или нет. Я просто чувствую, что граница появляется. Граница между миром моих чувств и миром сложившихся норм. Это как бы две разных жизни. Но если честно, я склоняюсь к этому — иметь границу.

— К сожалению, я в этом тебе никак не хочу помогать. Потому что я-то как раз думаю, что настоящая жизнь, подлинная, заключается в том, чтобы жить так, как тебе хочется.

— Чтобы разрешить себе удовлетворять свои потребности, нужно прожить жизнь. Мне нужно быть обязанной кому-нибудь, чтобы заслужить это право. Хотя бы положение в обществе, где ты можешь поставить себя так, как тебе хочется.

— Ты говоришь о детском возрасте?

— Скорее всего, да. Нужно сначала отучиться, стать кем-то, потом уже можно жить так, как я хочу.

— Я тебя понимаю. В детском возрасте есть много ограничений. Но и во взрослом возрасте есть много ограничений. Многое такое, что я не могу позволить себе до конца. Но все-таки есть многое, девяносто процен-тов того, что я даже не замечаю — чего я не позволяю себе. Я сейчас изменила позу и почувствовала, что у меня совершенно затекла нога. А я сидела и даже не обращала внимания — как мое тело живет.

— Я получаю действительно настоящую жизнь для себя, когда я нахожусь в контакте со своими чувствами, когда позволяю себе переживать их, позволяю себе говорить о них, хотя бы с самой собой.

— А я опасаюсь за последствия. Я себя ловлю на мысли о том, что будет мне за это, через что мне придется пройти.

— Да, это и называется ответственностью. Если ты выбираешь что-то — то за это несешь ответственность. Получается, что выбор заключается в том, какую ответственность ты выбираешь. Все равно будет ответствен-ность. Либо ответственность в том, что ты позволила себе жить так, как ты хочешь. Либо ответственность в том, что ты осталась несчастной, в том, что не позволила себе этого, но сделала все «правильно».

— В основном у меня так и получается. — она глубоко выдохнула.

— Сейчас тебе легче?

— Мне легче оттого, что мы все проговорили. Но только. Но только непонятно, что теперь с этим делать? Мы многое сказали друг другу. Мне приятно, что я Вам нравлюсь. Но что теперь делать?

Я понимала, о чем она пытается сказать, что ее пугает и одновременно притягивает — возможность наших сексуальных отношений. И я сказала то, что должна была сказать ясно и определенно.

— То, что я призналась тебе в своих чувствах, в своем возбуждении и своем страхе, не означает, совершенно не означает того, что я предлагаю тебе какие-то другие отношения, кроме терапевтических. Это не означает, что я предлагаю тебе любовные отношения. Я только хочу быть искренней и открытой с тобой. До конца.

— А что же нам делать со своими чувствами?

— Мы будем говорить о них, когда будем переживать их в нашем контакте. Говорить и переживать вместе.

— Да. Я поняла это. — Она вздохнула. Мне показалось, это был вздох облегчения и сожаления одновременно. Я чувствовала то же самое.

Итак, мы сделали это! Мы прошли через этот разговор — пережили стыд, неловкость, страх, и остались в терапевтическом контакте. Остались в близости.

— То, что сейчас произошло. Это то, что происходит обычно с мои-ми женщинами. Только это происходит у меня без слов, без разговоров. В действиях. А сейчас мы просто говорили. — она была мягкой, милой, нежной, как никогда, открытой и. настоящей женщиной, если хотите.- Я чувствую, что наши сессии стали намного искреннее.

Наверное, ты и я стали более готовы к близости. Человеческой, ду-шевной. Мы обе стали взрослее за эти четыре года. Стали больше по-зволять себе чувствовать и говорить об этом.

Но это было только начало.

Мы расстались на десять дней. «Мне хочется дольше побыть с тем, что произошло. Еще раз одной пожить про это» — сказала она, когда ухо-дила. Я верю, что все, что происходит между людьми — материально. Это то, что называется опытом. И через несколько встреч «ни о чем» (типа за-щиты своих границ в кругу друзей) она сама вернулась к настоящим пе-реживаниям:

— Знаете, а ведь у меня так ничего настоящего ни с кем и не было. Я спала один раз с парнем, множество раз с женщинами — но с ними я была только телом. Душой, общением, разговором я с ними никогда не была. Даже, может быть, специально. Я как будто боялась все это время встре-титься с человеком целиком — всем, что во мне есть. И той, и другой половиной. Я боюсь, что отдамся человеку вся, на всю жизнь и. и ошибусь. Вот тогда я по-настоящему останусь одна и одинока. Я действительно боюсь этого. — она была растерянна.

-Я понимаю твой страх, он мне знаком. Да, ты можешь ошибиться. От этого никто не застрахован. Но если ты не рискуешь, то вообще теряешь шанс пережить настоящую близость, понимаешь? — и я заплакала. Слезы катились у меня по щекам и предательски не останавливались. Отчего я плакала? Я безумно сопереживала ей. Мне было так жаль ее, и вместе с этим я чувствовала так много тепла и любви к ней, так много нежности, что от этих острых чувств и не останавливались мои слезы. Все это я и сказала ей. И еще о том, что очень хочу взять ее за руку, обнять и передать все эти чувства. И когда она переборола свой страх, и мы держали друг друга за руки — в ее глазах были слезы:

— Меня никто никогда так не держал. Я никогда этого не чувствовала. Я очень хочу заплакать. Навзрыд. Но не могу. Однажды в детстве, когда я заплакала, мои родители сказали мне — «нужно справляться со всем самой». С тех пор я никогда не плакала. И никто не давал мне такой поддержки. Даже мама.

— Ты не лесбиянка, Арина, ты знаешь это?

— Да, я не лесбиянка. Я просто хочу у женщин научиться быть настоящей женщиной — мягкой, нежной, открытой. По-моему у меня стало это получаться последнее время.

— Для меня ты сейчас такая.

Вот теперь мы как никогда уже были близки к этому простому, но самому важному для Арины осознанию: «Мне хочется простой человеческой близости, тепла, принятия, любви, а я пытаюсь заме-нить это сексом».

Для Фрица Перлза, основателя гештальт-терапии, в этом месте работа была бы закончена. Но мне представлялось важным еще поддерживать ее на этапе проверки нового опыта в реальной жизни.

И я предложила ей пройти терапевтическую группу, которую мы с коллегой начинали в это время для других наших клиентов, переживающих экзистенциальный кризис. Это было завершающей стадией терапии для всех них. И для Арины это было, по моему мнению, кстати.

Мои ожидания оправдались. Она действительно сделала на группе серьезные шаги для себя. Вспомнила, что приблизительно с 9 лет перестала прикасаться к людям и не позволяла прикасаться к себе, потому что виде-ла в этом «что-то мерзкое, эротизированное» (С ума сойти — эротизированное равно мерзкому!) А после наших сессий стала позволять себе прикасаться к близким, родным людям — мужчинам и женщинам: «Это что-то такое детское и такое приятное» — она говорила про это с улыбкой.

Теперь ей не нужна моя постоянная поддержка — ее связи с людьми стали более открытыми, близкими и счастливыми.

Иногда мы пересекаемся в разных местах. Я чувствую большую нежность и уважение к ней. Но в этом нет боли. В этом есть много радости.

Шуварикова Елена Владимировна

Статья была опубликована в журнале «Мой Психолог» №1 за 2002 г. (открытый медиа-проект Московского Психологического Центра «Здесь и Теперь». Размещение на сайте осуществляется с любезного разрешения редакции журнала.

Не мешайте себя любить!

Как часто мы отталкиваем от себя людей, сами того не замечая. Мы хотим и жаждем любви, но в то же время, не позволяем никому себя любить. И такая ситуация встречается гораздо чаще, чем можно себе представить. глядя на ее алогичность. Просто мы не замечаем того, что пресекаем все попытки других людей любить себя еще на корню, а потом удивляемся, что же такое происходит…

Это происходит потому, что глубоко внутри нас сформировалась уверенность, что мы не достойны, или не заслуживаем любви. Еще, как вариант, это может быть своего рода самонаказание за какой-то неблаговидный поступок. Еще одной причиной такого поведения является негативный предыдущий опыт, когда любимый человек предал или сделал очень больно. В любом случае, мы неосознанно приходим к выводу, что никому нельзя позволять любить себя. При этом, на осознанном уровне, мы вполне можем хотеть и ждать любви и принятия другого человека, и, не получая желаемое, испытывать разочарование и даже отчаянье, задаваясь вопросом «почему меня не любят?»

Ответ на этот вопрос прост: вы не любите себя сами и не позволяете себя любить другим.

Такая внутренняя установка может проявляться по-разному. Так, человек может попросту выстраивать мощный психологический барьер между собой и окружающими. Желание держать всех на расстоянии будет выражаться и во взгляде, который может отталкивать или пытаться демонстрировать чувство собственного превосходства, и в позиции тела и осанке, транслирующей то же послание, и в речи, изобилующей заумными и витиеватыми фразами, и в тоне голоса.

Окружающие очень чутко реагируют на подобное послание, выполняют невысказанную просьбу «не приближайся», и «отваливаются» сами собой. Возможно, и даже наверняка, вы прекрасной души человек. Но как об этом смогут узнать другие люди, если вы не подпускаете их к себе?

Еще один способ оттолкнуть от себя большинство людей — это начать жаловаться на жизнь. Своими жалобами мы пытаемся вызвать сочувствие у других людей заставить их сопереживать нам и жалеть. Вот только добиваемся мы этим совершенно обратного результата.

Причина наших жалоб состоит в абсолютном неверии в собственные силы, в возможность что-то изменить в своей жизни, да и в отсутствии сил и желания что-то делать. Мы остаемся как бы заперты сами в себе, не в силах что-то изменить, а лишь пытаясь себе облегчить жизнь, выпустив свой негатив на других, т.е. пожаловавшись им. Но не понимаем, что никто, кроме нас самих не в силах нам помочь, а постоянные жалобы отвращают от нас благополучных людей. Жить с нами в состоянии постоянного несчастья и недовольства жизнью способен только человек, который видит мир точно также, умножая наше несчастье своим.

Еще один проверенный способ оттолкнуть от себя людей и не позволить им любить себя — это демонстрация собственного превосходства. Как я уже писала в одной из своих статей, чувство превосходства всегда скрывает за собой внутреннее чувство неполноценности. Поэтому мы и стремимся доказать другим, чего мы стоим, какую ценность из себя представляем. А самый легкий способ сделать это — подчеркивание своих достоинств на фоне чужих недостатков. Вот мы и пытаемся самоутвердиться, унижая и подминая под себя других. А потом удивляемся, почему нас никто не любит?

Я сейчас пишу вроде бы очевидные вещи. Да, они вполне очевидны, когда мы наблюдаем их со стороны. Но мы становимся абсолютно слепы к подобным явлениям в себе самом, просто отказываясь их замечать. Здесь нам помогают наши защитные механизмы, призванные охранить нашу личность от сильных потрясений. Но они же не дают нам возможность изменить свою жизнь, побуждая видеть причины своих несчастий и общей неустроенности во вне, а не искать их в себе самом.

Я отнюдь не призываю заниматься постоянным самокопанием, ища в себе изъяны, и объявляя себя причиной всех бед и несчастий. Но взглянуть время от времени на себя со стороны бывает крайне полезно. В этом вам может помочь видеокамера. Но, желательно, чтобы вы не знали о том, что вас снимают и вели себя естественно. Этот опыт может дать вам несколько абсолютных откровений, и, в любом случае, пищу для размышлений.

Если у вас нет такой технической возможности, то вы можете воспользоваться помощью друзей знакомых, попросив их высказать мнение о себе. Только, задавая вопрос, не пытайтесь подсказать им ни тоном, ни построением фразы, что именно вы хотите услышать. Лучше спросить как можно проще и абстрактнее, например так: «Если бы тебя спросил обо мне человек, который меня не знает, что бы ты ответил, какой я?» Конечно на мнение только одного друга полагаться нельзя. Но если характеристики повторяются, это значит, что в них есть большая доля правды, и вам стоит об этом задуматься, даже если вы сами считаете, что сказанное абсолютно к вам не относится.

Еще один способ косвенно узнать о себе — проанализировать, какие люди нам нравятся, а какие раздражают. Как правило, в людях нам нравятся те же черты, которые мы ценим и в себе. А вот раздражают нас люди, обладающие характеристиками и особенностями, которые мы в себе отвергаем, полностью не замечаем. Так что, если вы не любите зануд, присмотритесь, возможно у вас самих присутствуют элементы занудства. А если вас выводит из себя ситуация, когда кто-то повышает на вас голос, то прислушайтесь к себе, не поступаете ли также и вы сами.

Share this post for your friends:

Нужно долго жить, чтобы понять. Почему я не позволяю себя любить другим? А теперь понятно, я не люблю себя сама.

Понимание — первый шаг к изменению. Желаю Вам только хороших перемен!

Очень интересно было почитать о способах отталкивания от себя людей. Полезно для осознания этого в себе. Спасибо!

Источники:
Журнал — Психология
Как позволить себе любить Когда она приходит, я несколько дней болею. На что это похоже? Это как в юности — сильные чувства, захватывающие меня целиком. Ни
http://www.psychology.su/2009/08/26/kak-pozvolit-sebe-lyubit/
Как позволить себя любить
Форум Если же человек только вбирает наши проявления любви, а сам не отдает, скупится на внимане, ставит преимущественно свои приоритеты на 1ое место, то, разумеется, мы будем
http://www.psychologies.ru/forum/post/20159/
Как позволить себя любить 1
../../ Арина. Как позволить себе любить? Когда она приходит, я несколько дней болею. На что это похоже? Это как в юности — сильные чувства, захваты-вающие меня целиком. Ни о чем другом не
http://hpsy.ru/public/x031.htm
Не мешайте себя любить!
Как часто мы отталкиваем от себя людей, сами того не замечая. Мы хотим и жаждем любви, но в то же время, не позволяем никому себя любить.
http://psyholog-praktik.ru/personality/ne-meshayte-sebya-lyubit

(Visited 1 times, 1 visits today)

Популярные записи:

Что чувствует женщина когда хочет мужчину Безусловно, самый лучший способ понять, что женщина хочет секса - это когда она подходит и… (5)Как ведет себя влюбленный мужчина Рак Как ведет себя влюбленный мужчина Рак Мужчина, родившийся под знаком зодиака Рака – это чувствительный,… (5)Способы разрешения конфликтов Способы разрешения конфликтовИсследования показывают, что не само наличие конфликтов, а именно неудачи в разрешении их… (4)Мужчина рак уходит и возвращается Как мужчина рак уходит?Мужчины-Раки являются скрытными мечтателями, нежными и чувственными людьми. Все данные качества позволяют… (4)Конфликтная ситуация пример Вопрос 3Вопрос 3. Разбор психологической конфликтной ситуации Для того чтобы провести разбор психологической конфликтной ситуации,… (3)

COMMENTS